Из позавчера и послезавтр
Из позавчера и послезавтра
В начале века, будучи 15-летним кадетом военного училища Сен-Сир, он написал сочинение о будущей войне с Германией и о победе Франции под его водительством.
«Франция проиграла битву, но не войну!» — строка из «Призыва 18 июня», переданного им соотечественникам из Лондона в 1940 году.
«Нет ничего страшного в ностальгии по империи. Но и не бывает политики вразрез с реальностью», — сказал он в 1959-м, когда полстраны и почти вся армия кричали: «Да здравствует Французский Алжир!»
«Французы устали от меня, а я утомился от них», — произнес он 27 апреля 1969 года, когда 52 процента участников референдума сказали «нет» его реформам и его президентству.
А 10 ноября 1970 года к стране обратился президент Жорж Помпиду: «Вчера умер генерал де Голль. Франция овдовела».
...У Версальских ворот в Париже торжественно открывалась советская выставка науки и культуры. В группе Рисунок Р. Маретти почетных гостей выделялась величественная и немного комичная фигура с небольшой головой и огромным носом — президент Франции Шарль де Голль. В тот момент, когда высокий гость вступил в зал спорта, из-за перегородки вышел молодой человек в очках, держа на вытянутых руках пачку брошюрок «Спорт в СССР». Скользкие книжицы посыпались к ногам де Голля, подняв облако пыли. Генерал чихнул. Охрана сунула руки под пиджаки. Совпосольство хором взвыло, как от зубной боли. Ситуацию разрядил сам генерал. Взглянув на обомлевшего стендиста, он произнес: «Вы, юноша, — первый на этой выставке, кто столь откровенно пускает мне пыль в глаза!». И добавил: «Надеюсь, вас самого не сотрут за это в пыль». Все заулыбались. Так 4 сентября 1961 года Шарль де Голль спас меня, 25-летнего растяпу, от больших неприятностей.
Впрочем, реакция президентского окружения была понятна: на генерала покушались 18 раз! Кстати, через четыре дня после описанного трагикомического происшествия лишь хладнокровие президентского шофера и расторопность полиции, обнаружившей 40 кг взрывчатки на шоссе, позволили де Голлю благополучно добраться до его имения в деревушке Коломбэ-ле-дёз-Эглиз. А год спустя на том же шоссе его машину обстреляли из автоматов и пулеметов. Генерал стряхнул с костюма осколки стекла и сообщил по телефону премьеру Помпиду: «Эти свиньи совсем не умеют стрелять».
«Свиней» арестовали, их главаря-подполковника расстреляли, но подпольная организация ОАС, объединявшая сторонников «Французского Алжира» среди военных, продолжала террор.
Рубеж 50-х и 60-х — самая высокая из вершин в политической карьере де Голля: он вернулся к власти через 12 лет послевоенного затворничества в Коломбэ, он создал Пятую республику, которая существует по сей день, и самое, пожалуй, примечательное — он взял власть на ура-патриотической волне «Французского Алжира», от которого затем отказался.
Что происходит в душе политика, когда, находясь на вершине могущества, он вынужден делать то, что претит всему его существу и что, как он знает, вызовет ярость?
Целые поколения французов со школьной скамьи привыкали к тому, что все колонии Франции — неотъемлемая часть метрополии, что Алжир — красивая, уютная, мирная страна, где самая большая опасность — это лев, за которым мог бы гоняться чудаковатый Тартарен из Тараскона. И когда в ноябре 1954 года Фронт национального освобождения Алжира начал восстание, Франция оказалась в шоке.
Нетрудно догадаться, какие чувства при этом испытывал де Голль Он знал настроения во французской армии, которая, еще не оправившись от горького поражения в Индокитае, теперь стремилась взять реванш, но терпела неудачу за неудачей. К тому же из девятимиллионного алжирского населения один миллион составляли французы-поселенцы (в метрополии их называли «черноногими»), которым теперь была уготована жалкая судьба беженцев и нищих.
Что должен был предпринять в такой ситуации человек, которого многие в стране считали спасителем нации? Он и повел себя именно так, потребовав чрезвычайных полномочий, невзирая на обструкцию коммунистической части парламента. Одновременно он гасил и пожары мятежей, которыми «черноногие» и армейские экстремисты подталкивали его к расширению алжирской бойни.
Проведя через референдум новую конституцию и создав на ее основе республику с сильной президентской властью, Шарль де Голль оказался в мучительном раздвоении.
«К несчастью, большинство ваших коллег-депутатов убеждены в своей обязанности силой добиваться военной интеграции Алжира. А между тем Французский Алжир, как ни посмотри на него, — полная глупость, и те, кто ратуют за интеграцию, — полные олухи, — говорил в 1959-м де Голль своему многолетнему сподвижнику, министру, дипломату, писателю Алену Пейрефиту, который несколько лет назад издал книгу под названием «Это — де Голль». — Прекрасно, что у нас в стране есть французы с желтой, черной, шоколадной кожей. Это говорит о том, что Франция открыта всем расам, что она следует своему всемирному призванию. Но все эти люди должны остаться самым малым меньшинством, иначе Франция перестанет быть Францией...
Если мы пойдем на интеграцию, если все алжирские арабы будут считаться французами, то как можно воспрепятствовать им перебираться в метрополию, где уровень жизни гораздо выше? Вы подумали о том, что арабское население увеличивается с поразительной быстротой, а французское — почти нет? Хотите иметь 200, 400 арабских депутатов в Национальном собрании? Хотите иметь араба-президента в Елисейском дворце? Я — нет».
В письме сыну Филиппу (1960 г.) он заметил на ту же тему: «Я продолжаю дело по освобождению нашей страны от пут, которые ее еще обволакивают, и Алжир — одна из них». Продолжая свои глубокие откровения перед Аленом Пейрефитом, президент говорил: «Равенство — это прекрасно, но Для нас оно недостижимо. Если желать, чтобы жители всех наших заморских территорий наслаждались теми же ее социальными правами, что и метрополия, то не означает ли это и стремления к тому, чтобы жизненный уровень собственно Франции понизился наполовину? Кто пойдет на это? И если уж мы не можем предложить им равенства, то дадим по крайней мере свободу! В общем, прощайте! Вы нам обходитесь слишком дорого!..